Звёзды
Он вызвался сам. Он так и не пришёл в себя после той ночи.
Где-то в стороне от стоянки похрустывал ветками ещё один небольшой костёр, но я понимал, что туда ходить не надо. Это его территория. Территория его одиночества.
Раньше они вдвоём уединялись так чуть в стороне от всех, и оттуда часто раздавался звонкий смех. Иногда мужской, иногда женский. Можно было прийти к ним и, скорее всего, опять застать их занимающимися любовью. Они не стеснялись своей страсти, и их костёр практически всегда пах любовью и какими-нибудь ягодами. И кровью. Они предпочитали землянику, но, в принципе, могли собрать черники, голубики, малины и ещё много чего интересного, и иногда было не разобрать, это они вернулись с очередной вылазки или просто опять измазались соком ягод в порыве страсти.
Но однажды всё кончилось.
И теперь там нет ничего этого. Только костёр и водка. И жуткое ощущение глаз без радужки, которые постоянно следят за каждым движением. В них нет ненависти. В них есть только смерть. И есть подозрение, что нас спасает только то, что нас всего шестеро. И он сам. Потому что с той ночи к лагерю не смог подобраться ни один разведчик. В принципе, уже пару недель они даже не пытались, видимо, как-то узнали о том, что происходит.
Флэшбэк
Мы тогда уже неделю сидели в заброшенной деревне и раздумывали, с какой стороны совершить очередную вылазку, чтобы обойтись малой кровью с нашей стороны и большой — со стороны альтейнов, добравшихся-таки до нашей столицы. Чувствовали себя партизанами, да, в принципе, ими и были после того, как наше подразделение было разбито. Надеялись найти ещё кого-то из наших, но пока не удалось.
Эти двое вышли из леса в ободранных шмотках и со здоровенными рюкзаками, двое придурков лет по двадцать. У парня была какая-то реликтовая винтовка, я даже опознать её не смог, длиной больше его роста, а девчонка вообще шла с голыми руками. Хватай — не хочу.
Естественно, мы захотели. А они не сопротивлялись. Пришли в штаб, сказали, что убежали из Земграда перед нападением и вот уже месяц или около того шляются по окрестностям, отбиваясь от патрулей. Тут пара наших хмыкнула, потому что мы видели эти патрули, человек по десять в полном обвесе. Отбиваются они, ага. Скорее всего, таких же, как они сами, гоняли по лесу почём зря. Может, даже не убили никого. Но говорить им ничего не стали, чего молодёжь смущать. Всё развлечение какое-никакое, пообщаться с этими оболтусами, а потом ржать над их подвигами.
Время пришло к обеду, мы выдали им по порции, благо, пока еды хватало. Девчонка улыбалась, щебетала, а парень тихо ел, слушал, иногда вставлял короткие комментарии, когда тарелка опустела — поблагодарил, спросил, где можно полежать, и ушёл.
Как же их… Единственный раз представились своими именами… Как раз тогда, в штабе… Напрочь не помню…
Денис? Данила?
Диана? Дарья?
Нет, не получается.
Около пары часов прошло, мы, соскучившиеся по женскому обществу, разомлели…
И тут где-то неподалёку раздался взрыв. Судя по звуку, выстрел из чего-то крупнокалиберного чем-то разрывным, напрочь незнакомое. Значит, таки альтейны нашли нас раньше, чем мы их, нашу технику я по звуку узнаю худо-бедно.
Я только открыл рот, чтобы отправить девчонку в погреб… Как она метнулась за дверь. Внезапно. Я собрался было подумать, что мы тут таки пропустили наводчиков, и высказать себе пару лестных слов по поводу своей бдительности, и тоже не успел.
Это потом мы привыкли, что эти двое вечно творят что-то сумасбродное, а тогда, всё-таки, ощущения были в новинку после наших какой-никакой, а дисциплины и понимания, чего ожидать друг от друга.
Снаружи начался какой-то бардак с воплями, перестрелкой и взрывами. Мы, конечно, тут же похватали у кого что было и побежали спасать дурёху. И только выбежав, поняли, что спасать уже некого.
Мы потом пересчитали. Пятнадцать пехотинцев, два снайпера и танк. Небольшой. Но танк, мать вашу! Из танка курился чёрный дым, вокруг — живописная картина загорающих пляжников в полном обмундировании. А посреди этого великолепия стоит наша пигалица со вздымающейся грудкой. Нулевого размера, ага, ей таки порвали её кофту окончательно.
Нет, вы поймите правильно, мы честно подумали, что, пока она нас забалтывала, её спутник сходил за группой поддержки. А потом устроили нам представление. Но таки нет. Мы изучили записи с камер, этот снайпер все два часа лежал там, куда его отправили, с закрытыми глазами, улыбаясь, когда слышал из комнаты её голос. А когда услышал взрыв, слетел с кровати, схватил свою берданку и сиганул через окно. На крышу.
Мы пробовали это повторить, у нас не получилось.
А дальше записи можно было смотреть, как хороший боевик. Малолетняя валькирия металась между гостями в обмундировании, отоваривая их так, что любой спецназовец бы позавидовал, а парень стоял на крыше и, прямо из положения стоя, отстреливал желающих пристрелить его девочку с безопасного расстояния.
С танком вообще произошёл какой-то сюр. Когда эта дура выползла на позицию атаки, на улице осталась только девчонка. Когда дуло уже смотрело ей в лицо, парень сиганул с крыши и одновременно с выстрелом зарядил встречный. Прямо, собственно, в дуло. На лету.
Мы решили, что сохраним запись до мирных времён, это будет хит.
Когда всё закончилось, девочка обняла парня и сказала:
— Спасибо, Онь.
Он заключил её в свои объятия и ответил:
— Не за что, Фурька, не за что. Куда ж я без тебя.
Больше желающих хихикать над их борьбой с патрулями не было.
Потом мы выяснили, что Онь — это Оникс, и действительно, даже на наших паршивых камерах наблюдения было видно, что во время боя зрачки у него расширились во всю радужку, и глаза стали напоминать камешки чёрного оникса в оправе белка. А Фурька — это не модное среди молодёжи фурри-движение, когда придурки напяливают на себя лисьи ушки и хвосты, а Фурия. И смеяться над этим тоже желающих не нашлось.
Так они и прижились, Оникс и Фурия. У нас, но не с нами.
Час – разобраться в себе, пока еще тихо.
Собачья вахта, холодно, скоро рассвет.
В детстве, в лесу, рассвет пах земляникой,
Теперь пахнет водкой, и разницы в принципе нет.
Час будто ночь, одиночество старит год за три,
Сколько бы битв не кипело в твоей голове,
Здесь каждый сам за себя, только выживет вряд ли –
Дай мне надежду, будь на моей стороне.
Ты слышишь, будь на моей стороне,
Не надо приказов, я просто прошу.
Знаешь, у меня никого больше нет,
Я знаю вкус лжи, но сейчас я не лгу.
Даже когда на губах твоих кровь,
Даже когда я не прав,
Даже когда я веду безнадежный заведомо бой,
Даже когда ты не видишь ни целей ни прав,
Даже когда не останется сил
И я упаду в крови и грязи
Ты слышишь, будь на моей стороне всегда.
Потому что я так просил.
Заря
Со стороны костра раздалось шуршание. Вахта Оникса закончилась, он собрался уходить.
После той ночи мы не любили его вахты. Он перестал быть бойцом, он стал живодёром. Мы понимали, почему, но легче от этого нам не становилось. Раз за разом мы просыпались от диких воплей, потому что этот вахтёр не убивал незванных визитёров. Сразу. Зато мог раздробить тазобедренную кость. Или лобковую. Или прострелить оба колена. Причём, мы пару раз это видели, там два выстрела сливались в один, и падал на землю визитёр уже, фактически, без ног. Мы пытались объяснить, что так делать не надо, он молча слушал, и в следующий раз всё повторялось. Приходилось добивать самим.
При этом, надо отдать должное, во время его вахт ни один лазутчик к нам не пробрался, что время от времени случалось у каждого из нас.
Так и жили уже пару месяцев.
В последнюю пару недель, как я уже говорил, нас навещать перестали. То ли прослышали, чем это регулярно заканчивается, то ли…
Как оказалось, то ли. Альтейны готовили продолжение наступления. А это обозначало огромную волну военной мощи, которая сметёт всё. Собственно, они прекратили поиски, потому что вся эта мелочь в окрестностях им перестала быть интересной.
Сегодня утром нас захлестнёт эта волна, и в лесах не останется никого.
По наконец-то починенному радио мы смогли связаться с основными силами, нам предложили переправу за Реалис, реку шириной километра в три, а там можно уже попытаться добраться до основных сил.
Проблема только в том, что переправа — это буксирчик, который, пока он тащится через Реалис, тупо затопят роящиеся над рекой дроны.
И вторая проблема — в том, что буксирчик будет только утром. То есть, есть хороший шанс форсировать реку прямо на виду у альтейнов на марше. Интересный способ суицида. Главное — надёжный.
Пока мы это обсуждали, Оникс куда-то ушёл. Потом вернулся и сказал, что в паре километров, на холме, стоит заброшенный робот огневой поддержки, махина высотой метров в пятьдесят. Человекоподобная, как понятно. С практически полным боезапасом. На наше недоумение, почему она до сих пор стоит, Оникс ответил, что, во-первых, а что с ним сделается, дроны на него могут только смотреть в силу брони, а основные силы альтейнов досюда не добрались. И, к тому же, толку-то с него, если сами альтейны нашими роботами управлять не умеют, а всех толковых машинистов наши эвакуировали в первую очередь, когда поняли, что столицу не удержать, и сидеть в этом роботе против основной волны — чистой воды суицид. Он же неповоротливый, и одним воином в поле стать не сможет. Так что, как боевая единица, он тут особо погоды не делает. А вот отвлечь всех от маленького буксирчика на какое-то время — почему бы и нет.
Роботы огневой поддержки управляются двумя машинистами: оператором и наводчиком. Оператор отвечает за перемещение в пространстве, условно — нижнюю половину, а наводчик — собственно, наводит и стреляет. Верхняя половина. Они с Фурией были машинистами. Он — наводчик, она — оператор.
Мы удивились, почему Оникса с Фурией не эвакуировали вместе со всеми толковыми машинистами, на это Оникс, ухмыльнувшись, ответил, что они были бестолковыми. Мда. И не поспоришь. На вопрос, что он планирует делать с роботом без оператора, Оникс долго смотрел в пространство своими страшными глазами без радужек, а потом ответил, что у него нет цели выжить, а минут на пятнадцать брони машины хватит.
На том и порешили.
И вот он уходит приводить робота в порядок. Забирает своё хозяйство. Винтовка, какие-то коробки… Попросил у меня пистолет. Я отдал. Не хочу знать, зачем ему.
Флэшбэк
Эти двое любили друг друга. Провести друг без друга хотя бы день было для них пыткой. Но, как и у всех малолеток, иногда у них случались стычки. Обычно, на ровном месте. Каждый раз заканчивалось одинаково: Фурия устраивала ему скандал, уходила куда-то в лес и бродила там пару-тройку часов. Оникс в это время сидел на месте и почти не шевелился, даже на вопросы не отвечал. Он слушал. Потом Фурия возвращалась, и они мирились.
Иногда потом в окрестностях мы находили остатки патрулей альтейнов.
Но в ту ночь всё пошло не так.
Фурия опять ушла, Оникс опять слушал. И услышал вопль Фурии. Схватив винтовку, он ломанулся в лес на показания датчика. И нашёл. Большой палец Фурии. С датчиком.
Я бы хотел сказать, что на него в этот момент было страшно смотреть, но, боюсь, это получилось бы весьма бледненьким описанием увиденного.
Патруль. Десять солдат. Они не могли пройти бесследно. Оникс, как спаниель, челночил по всем окрестностям, выискивал следы. Находил. Бежал дальше. Опять челночил. Молча. Без фонаря, каким-то шестым чувством выискивая направление. Бесшумно. Мы бежали следом.
Когда небо уже посинело, он ломанулся вперёд, и мы услышали очередь из одиннадцати выстрелов.
Винтовка Оникса не умеет стрелять очередью. А он — умеет.
Перед нами была избушка. Перед избушкой лежали десять трупов альтейнов, труп какого-то гражданского, видимо, хозяина избушки.
И Фурия.
Маленькая девочка.
Голая.
Залитая чем-то белым и липким, со знакомым запахом.
Со вспоротым животом.
С отрезанными руками… Ногами… Головой.
Оникс медленно подошёл к Фурии, взял в руки её голову, прошептал что-то вроде «слишком давно» и завыл.
Это уже потом мы выяснили, что можно, убив двенадцать человек и себя, на какое-то время вернуться к жизни и вернуть к жизни ещё одного человека. Обряд на тот случай, если не удалось попрощаться. И, как бы это ни было неуместно, порадовались, что он тогда не вспомнил про нас. Ключевой момент тут в том, что все тринадцать человек должны умереть с разницей не больше, чем пять минут. Фурия умерла минут за пятнадцать до нашего прихода, поэтому не смогла стать двенадцатой.
Я знаю, скоро утро взорвется рассветом.
И это будет последний мирный рассвет.
Здравствуй дружок, ты хотел быть поэтом?
Что же, прошу к амбразуре – теперь ты поэт.
Были артерии трасс и оазисы станций,
Все что увидеть успел, запиши, и пора,
Мирно живут только те, кому не за что драться,
Ты стал слишком взрослым, ты понял что это война.
Ты слышишь, будь на моей стороне,
Не надо приказов, я просто прошу.
Знаешь, у меня никого больше нет,
Я знаю вкус лжи, но сейчас я не лгу.
Даже когда на губах твоих кровь,
Даже когда я не прав,
Даже когда я веду безнадежный заведомо бой,
Даже когда ты не видишь ни целей ни прав,
Даже когда не останется сил
И я упаду в крови и грязи
Ты слышишь, будь на моей стороне всегда.
Потому что я так просил.
Рассвет
Перед нами Реалис. На берегу буксирчик. Над рекой дроны. Как только буксирчик тронется — его затопят.
Оникс доводит машину до ума. Вон она стоит на холме. Чёрная в лучах восходящего солнца. Неподвижная мощь.
Мы ждём.
Я рассматриваю машину в бинокль. Оникс крепит к ней аудиосистему, видимо, последний штрих.
Оникс и Фурия любили музыку. Оникс — что-то мелодичное и философское, он редко делился своими музыкой и мыслями. А Фурия любила тяжёлый рок, завывание гитар, барабаны и прочее. Когда мы потеряли Фурию, мы потеряли и её плейер. Валялся разбитый где-то у той избушки. Никто не обратил на это внимания.
И у нас остались только задумчивые гитарные переборы Оникса.
Я увидел какое-то шевеление на холме. Верх робота повернулся в сторону реки, и до нас донеслись звуки «Мелодии ночи». Дроны сорвались в сторону холма, и одновременно в рации я услышал голос Оникса: «Можете выходить». Удачи пожелать я не успел, он выключил рацию. Да и какая тут удача…
Длинная очередь крупнокалиберного пулемёта распорола тишину утра. Ошмётки дронов посыпались в воду и на землю. Мы начали свой путь. Форсировать Реалис на этом корыте — где-то полчаса.
Удачи.
Не ему. Нам.
Цунами
Я когда-то видел роботов поддержки на полигоне. Медлительные и неповоротливые, с огромной огневой мощью. По большому счёту, их гуманоидная форма — наследие военной моды тех времён, когда стремились всё делать похожим на людей. Что-то, завязанное то ли на психологию, то ли на что-то ещё в том же роде. Их перестали делать уже лет сто назад, найдя более эффективные решения.
И теперь, глядя на это наследие древних времён, я не мог понять, на что рассчитывает Оникс. Учитывая неподвижность, его сметут одним выстрелом, какие там пятнадцать минут? А если учесть, что, только отойдя от берега, мы услышали гудение моторов волны альтейнов…
Оникс вышел на броню робота и выпрямился в полный рост. Такой маленький и беззащитный, совсем ещё ребёнок… А перед ним уже начала подниматься тьма из несчётного множества машин пока только воздушной поддержки. Они не обращали внимания на пустого робота, а Оникса, видимо, пока не видели.
И тут у меня по спине пробежал холодок. Потому что Оникс поднял винтовку.
Секунды потекли медленным сиропом по стенке мира. Я, не отрываясь, следил за вспышками. Одна… Две… Двенадцать вспышек за две секунды. А потом он уронил винтовку, приставил пистолет к подбородку, и я увидел фонтан из мозгов над его головой.
Придурок. Все эти его суеверия закончились тем, что никаких пятнадцати минут он нам не дал. Ладно, спасибо, что хоть небо расчистил. Может, мы хоть половину расстояния сможем пройти до того, как буксир затопят, а дальше своим ходом… Думаю, за каждой головой волна охотиться не будет. Я опустил бинокль.
Буксир полз по Реалису, как раненная черепаха. Горизонт закрывала тьма. А между нами и тьмой стоял одинокий робот, которому никто не мог подсказать, что делать. И из приделанных к нему колонок до нас всё ещё доносились последние аккорды «Мелодии ночи».
И вдруг мир дал трещину. Включилась рация. Я не мог поверить своим ушам, мелодичные переливы сменились тяжёлыми рифами трека «Разрывая бездну». У Оникса не было этой записи! Сквозь сгустившийся воздух я, что есть сил, потянул бинокль обратно к глазам, а когда дотянул — перестал им верить.
На броне стояли они: Оникс со снесённой половиной головы и полупрозрачная Фурия со шрамами через всё тело. И целовались. Целовались целую вечность, в которой завязли и буксир с нами, и орды альтейнов, и даже пролетающая мимо птица. А потом они разлепились и запрыгнули в машину.
Я не знаю, как описать то, что я видел там. В общем, мы успели и добраться до берега, и дойти до вершины холма. Последнее, что я видел — это робот. Робот огневой поддержки. Тяжеленная, неповоротливая машина, танцующая какое-то подобие брейкданса на вершине холма. И за три четверти часа не пропустившая мимо себя ни одного альтейна. В одиночку.
Нет. Не в одиночку. Для выполнения обряда важны две вещи. Тот, кто зовёт, должен позвать человека из-за грани. Для этого нужно, чтобы тот, кто зовёт, был привязан к тому, кого зовёт, больше, чем к своей жизни. А тот, кого зовут, должен услышать зов, вспомнить и захотеть вернуться к тому, кто зовёт, в наш бренный мир, из которого, наконец-то, удалось уйти.
Они вдвоём. Даже сейчас они вдвоём. Готовы отдать — и отдали — друг для друга и друг за друга всё. И они снова вместе. Надеюсь, навсегда.
Ты слышишь. С грохотом падает небо
На плечи мои – мне долго не простоять
Ты помнишь, ты же верил в поэтов,
Один я не воин, но вместе нас уже рать
Ты знаешь, мои баррикады всегда пустовали,
Поэтому мне и не снятся лица друзей,
Ты веришь мне? Меня столько раз убивали.
Ни в чем не клянись, просто будь на моей стороне.
Ты слышишь, будь на моей стороне,
Не надо приказов, я просто прошу.
Знаешь, у меня никого больше нет,
Я знаю вкус лжи, но сейчас я не лгу.
Даже когда на губах твоих кровь,
Даже когда я не прав,
Даже когда я веду безнадежный заведомо бой,
Даже когда ты не видишь ни целей ни прав,
Даже когда не останется сил
И я упаду в крови и грязи
Ты слышишь, будь на моей стороне всегда.
Потому что я так просил.